ПСИХОЛОГИЯ УТОПИИ, ИЛИ КАК ЛУЗЕРЫ НАШЛИ СЕБЕ РЕЛИГИЮ

Нецензурированный путеводитель по зоопарку радикальных идей

Автор: Владимир Старок

Я сидел в кафе в центре Тель-Авива. Не в лучшее время для кафе. Не в лучшее место для философских наблюдений. Но жизнь продолжается — это, пожалуй, единственное, что она умеет делать без спроса и без паузы, даже когда ты её об этом не просил. В перерыве между бомбёжками.

И тут они вошли. Прямо с акции у театра Габима. Там шла очередная «антивоенная» манифестация — из тех, где слово «антивоенная» означает примерно то же, что «диетический» в названии торта: звучит правильно, по сути — обман. Не антивоенная. Анти-реальная. Потому что война — это фон. Декорация. Повод выйти и наконец почувствовать себя кем-то значимым в мире, который упорно делает вид, что тебя не замечает.

Их не надо искать. Не надо идентифицировать по документам. У этого биологического вида есть чёткие полевые маркеры, выработанные, судя по всему, на какой-то международной конвенции где-то между Портлендом и Берлином — куда нормальных людей, очевидно, не пустили.

Первый признак — волосы. Кислотно-зелёный, аварийно-синий, тревожно-розовый. Не цвета — сигнальные огни. SOS для своих, предупреждение для чужих.

Второй признак — одежда. Секонд-хенд на три размера больше, надетый не из бедности — боже упаси — а из идеологии. Принципиальная мешковатость. Эстетика намеренного распада. Философия тряпки.

Третий признак — и здесь я снимаю шляпу перед гениальностью унификации — кольцо в носу. Одно. Всегда одно. Я объездил достаточно стран и могу сказать с полной уверенностью: это международный опознавательный знак. Масоны используют рукопожатие. Мафия — татуировки. Эти — кольцо в носу. Функционально. Дёшево. Легко объяснить маме.

Они вошли громко. Демонстративно. С видом людей, только что совершивших что-то историческое. Заказали кофе. Достали телефоны. Начали выкладывать фото в Instagram. Революция задокументирована. Можно отдыхать.

Я смотрел на них и думал: вот оно. Вот вся эта история в одном кадре. Люди, которые вышли бастовать против войны — в стране, где война идёт прямо сейчас, не в телевизоре, не в учебнике истории, а вот здесь, за окном этого кафе — и первое, что они сделали после акции, это проверили количество лайков.

Это - не антивоенная позиция. Это психическое отклонение с хорошим освещением и правильными хэштегами.

Буковски писал: есть люди, которые страдают по-настоящему, и есть люди, которые страдание носят как аксессуар. Первым не до манифестаций. Они заняты — страдают.

Именно тогда я понял, что давно хотел написать этот текст.

АКТ ПЕРВЫЙ: РЕСЕНТИМЕНТ КАК ТОПЛИВО, ЗАВИСТЬ КАК ДВИГАТЕЛЬ

Давайте называть вещи своими именами — как любят говорить люди, которые никогда не называют вещи своими именами.

Социализм. Коммунизм. Анархизм. Исламизм. При всей красоте упаковки — это один и тот же продукт: таблетка от боли для тех, кого жизнь сделала своей грушей для битья. Философский «Анальгин» для проигравших в лотерею конкурентной среды. И ничего больше.

Человек, который не смог — не хочет признать, что не смог. Это биология, детка. Это эволюция. Ego защищает себя всеми доступными средствами, и радикальная идеология — один из самых элегантных механизмов этой защиты, когда-либо изобретённых приматом с претензиями на разумность.

Социализм шепчет: «Это не ты неудачник — это у тебя украли». Анархизм орёт: «Сожги всё к чёрту — и на пепелище мы все будем равны». 

Исламизм обещает: «Да, ты нищий и никому не нужный, но Аллах тебя видит, и в Раю тебе воздастся».

Разные наркотики. Одна игла...

Фридрих Ницше — тот самый, которого сами же радикалы ненавидят за «волю к власти» — придумал для этого слово ещё в 1887 году. «Ресентимент». Моральная философия слабых, превращающих свою слабость в добродетель, а чужую силу — в грех. Гений был мужик, хоть и сошёл с ума в обнимку с лошадью на улице Турина. Что само по себе симптоматично.

АКТ ВТОРОЙ: УНИВЕРСИТЕТ КАК ФАБРИКА ОБИЖЕННЫХ

Вот вам цифры. Не какие-нибудь — западные. Самые что ни на есть просвещённые, демократические, с вековыми традициями академической свободы.

В США ежегодно выпускается около 50 000 человек со степенью по гендерным исследованиям, культурологии, постколониальной теории и смежным дисциплинам, спрос на которые на рынке труда примерно равен спросу на печатные машинки. Средний долг американского студента — 37 000 долларов. Это не студент из подворотни — это выпускник Колумбийского университета с дипломом по «деколониальной эпистемологии» или Гарварда с магистратурой по «критической расовой теории». Диплом с золотым тиснением. Долг реальный. Рынок — безжалостный. Средняя зарплата такого «специалиста» — это ставка барристы в Starbucks плюс чаевые от людей, которых он внутренне презирает.

В Великобритании — то же самое. В Австралии — то же самое. В Израиле — один в один. Неважно, Оксфорд это или Тель-Авивский университет: если ты пять лет изучал «постмодернистский феминизм третьей волны в нарративах Латинской Америки» или «политическую экономию угнетения» — рынок смотрит на тебя с вежливым безразличием человека, которому предлагают купить снег зимой.

Понимаете, в чём трагикомедия? Это - не дети из подвалов. Это - дети из приличных семей, которые заплатили бешеные деньги за право четыре года слушать лекции о том, как устроено угнетение, и вышли оттуда с долгом, дипломом и абсолютной непригодностью к реальной экономике. 

Политология, социология, литературоведение, философия, «медиаисследования» — прекрасные предметы. Как хобби. Как способ думать. Как интеллектуальная гимнастика. Но не как профессия в мире, где нужны инженеры, медики, программисты и люди, умеющие чинить трубы.

И вот этот человек — с дипломом престижного университета, с долгом в несколько десятков тысяч долларов, с убеждением в собственной исключительности, которую внушали ему пять лет профессора, сами сидящие на грантах и не имеющие ни малейшего представления о реальной экономике — обнаруживает себя за стойкой кофейни. Его эго ущемлено так, что скрипит при ходьбе.

Что он делает?

Правильно! Он берёт «Капитал» Маркса — книгу, которую никто не дочитывал до конца, включая большинство марксистов — и объявляет капитализм виновным во всех своих бедах. Это интеллектуальная версия того, как бить стены кулаком, когда тебя бросила девушка. Больно, бессмысленно, но хоть какое-то действие. Проще объявить систему «эксплуататорской», чем признать, что Гарвард тебя не спас. Что диплом — это не гарантия. Что пять лет можно было потратить иначе. Это - невыносимое признание. Значительно легче выйти к театру Габима с плакатом.

Буковски не заканчивал Гарвард. Он работал на почте, пил дешёвое вино и писал стихи, которые переживут любую диссертацию по «деколониальной эпистемологии». Никого не обвинял. Никакой системе не объявлял войны. Просто жил — грязно, честно, по-своему. В этом была своя порода. Редкая. Почти вымершая в эпоху, когда каждый второй неудачник с дипломом Колумбийского университета считает себя непризнанным гением, которому помешал капитализм.

Именно эти «образованные неудачники» — с дипломами престижных университетов, горящими глазами и пустыми холодильниками — становятся идеологическим спецназом для толпы маргиналов. Они дают толпе слова. Красивые, сложные, непроверяемые слова. Толпа даёт им аудиторию. Симбиоз. Почти красиво, если не думать о последствиях.

АКТ ТРЕТИЙ: ИКОНЫ С ПОРТФЕЛЯМИ

А теперь — любимая часть. Барабанная дробь, пожалуйста!

Берни Сандерс. Человек, который сорок лет рассказывает о «злых миллионерах» и «несправедливости богатства», имеет три дома — включая летний коттедж на озере за полмиллиона долларов. Состояние сколочено на книгах и политическом маркетинге. То есть на капитализме. На том самом, который он обещает «исправить». Когда его поймали на этом противоречии, пресс-секретарь ответила буквально следующее: «Он заработал свои деньги честно». Железная логика. Капитализм — зло. Но мои деньги — честные. Остальное — эксплуатация.

Анджела Дэвис. Профессиональная революционерка, член компартии, икона радикальных левых. Обожает Кубу и СССР на словах. Живёт в роскошном доме в Калифорнии на деле. Кто-нибудь видел, чтобы она переехала в Гавану? В Пхеньян? Хотя бы в Минск? Нет. Она наслаждается защитой американских законов, Первой поправкой, комфортом «загнивающего Запада» и гонорарами американских университетов — пока её последователи грезят о диктатуре пролетариата и скандируют лозунги на митингах с iPhone в руках.

Патрис Каллорс, BLM. Выстроила карьеру на марксистской риторике, собрала 90 миллионов долларов пожертвований — и немедленно купила четыре элитных объекта недвижимости на 3,2 миллиона долларов. Включая дом в преимущественно белом районе Лос-Анджелеса. Революция, говорите? Революция... С джакузи и охраняемым периметром.

Александрия Окасио-Кортес, она же AOC. Bartender из Бронкса, ставшая конгрессменом и звездой левого Твиттера. Человек, который требует отменить Иммиграционную службу, ввести 70-процентный налог на богатых и провозгласить «Зелёный новый курс» стоимостью 93 триллиона долларов — с бюджетом, который не сходится ни в одной строчке. При этом исправно получает конгрессменскую зарплату в 174 000 долларов в год, пользуется государственной медицинской страховкой и живёт в Вашингтоне в квартире, аренду которой её избиратели из Бронкса не потянут никогда. На вопрос, как финансировать её программы, AOC однажды ответила буквально: «Просто напечатать деньги». Экономическая школа имени печатного станка. Нобелевская премия уже едет.

Илхан Омар. Беженка из Сомали, конгрессмен от Миннесоты, профессиональная жертва и по совместительству один из самых последовательных критиков Израиля в американском Конгрессе — страны, которая её приютила, дала гражданство, образование, трибуну и зарплату из кармана налогоплательщиков. Человек, который сравнивал США и Израиль с ХАМАС и талибами в одном твите. Которую дважды обвиняли в нарушении финансового законодательства при выплатах собственному мужу через политический фонд. Которая голосовала против финансирования «Железного купола» — системы, которая спасает жизни мирных людей — и объясняла это «борьбой за права человека». Чьи права? Уточнять не стала.

Рашида Талиб. Первый конгрессмен-палестинского происхождения в истории США. Человек, который требует прекратить военную помощь Израилю, называет его действия «геноцидом», выходит из зала во время речи израильского президента и носит платок с надписью «Палестина от реки до моря» — лозунгом, который даже умеренные арабские политики признают призывом к уничтожению государства. При этом живёт в Детройте, защищена американской конституцией, получает зарплату американских налогоплательщиков и пользуется свободой слова страны, которую она методично называет соучастником преступлений. Ирония настолько плотная, что её можно резать ножом.

Омар, Талиб, AOC — это так называемый «Отряд», The Squad. Четыре конгрессвумена, которые превратили Конгресс США в площадку для перформативного радикализма. Они не принимают законов. Они не строят коалиций. Они производят контент. Твиты, заявления, демарши, обложки журналов. Их политический продукт — это не законодательство, это - эстетика возмущения. Упакованная, отполированная, монетизированная эстетика возмущения.

И она продаётся. Очень хорошо продаётся.

Эти люди знают, что делают. Они не идиоты. Они просто продают товар тем, кто готов покупать. Идеология — это бизнес-модель. И весьма прибыльная, надо сказать. Куда прибыльнее, чем честная работа, которую они призывают остальных ценить в теории и которую презирают на практике.

Никто из них не переедет в Венесуэлу. Никогда. Потому что они знают, что там происходит. Инфляция в несколько тысяч процентов. Треть населения уехала. Полки пустые. Но это, конечно, потому что «недостаточно настоящий социализм». Следующий раз точно получится. Обязательно.

Они знают, что их идеи — это товар для продажи лохам, а не сценарий для собственной жизни. Это и есть чистый, незамутнённый цинизм — единственная вещь в этой истории, которая работает стабильно и без перебоев.

АКТ ЧЕТВЁРТЫЙ: ИДЕОЛОГИЯ КАК АНТИДЕПРЕССАНТ

Радикальная идеология — это лучший антидепрессант для тех, кому настоящий антидепрессант не помогает. И это не метафора. Это - нейробиология.

Исследования показывают устойчивую корреляцию между тревожными расстройствами, депрессией и склонностью к радикальным политическим взглядам — как левым, так и правым. Мозг в состоянии хронического стресса ищет простые объяснения сложного мира. Враг должен быть назван. «Капитализм», «патриархат», «евреи», «мигранты» — подставьте нужное в зависимости от вкуса и географии.

Когда во всех твоих бедах виноват «капитализм» или «патриархат» — тебе больше не нужно работать над собой. Не нужно вставать в шесть утра. Не нужно учиться тому, что рынку нужно. Достаточно примкнуть к стае и скандировать правильные слова. Групповая идентичность заменяет личную дисциплину. Это дешевле. Это проще. И это, чёрт возьми, приятно — чувствовать себя частью чего-то большого, пока твоя жизнь остаётся маленькой и пустой как барабан.

Ирвин Уэлш показал это лучше любого психолога — в «На игле», в «Клее», в «Кислоте». Его герои не выбирают героин или радикализм из идейных соображений. Они выбирают их потому, что альтернатива — это ответственность. А ответственность больно. А героин — нет. По крайней мере поначалу. Потом — только боль, но это уже другая история, которую они к тому моменту не способны читать.

«Это не я ленив или неуравновешен — это система неправильная».

Красивая фраза. Удобная. Греет. Не лечит — но греет.

АКТ ПЯТЫЙ: МОЛОДОСТЬ КАК ДИАГНОЗ, МИГРАЦИЯ КАК КРИЗИС

Молодёжь ищет быстрый способ стать героем. Это эволюционно оправдано — мозг до 25 лет буквально не до конца сформирован в части оценки долгосрочных последствий. Но раньше «быть героем» означало строить, защищать, создавать. Теперь достаточно надеть чёрную маску и разбить витрину банка, чтобы почувствовать себя участником исторического события.

Это - суррогат взросления. Дешёвый заменитель смысла. Фастфуд вместо нормальной еды — быстро, ярко, без питательной ценности, с гарантированным расстройством желудка на выходе.

С мигрантами история отдельная и болезненная — и требует честности, а не истерики с обеих сторон. Человек, приехавший в чужую страну и обнаруживший, что его диплом не котируется, его акцент смешит, его культурные коды не считываются — этот человек стоит перед выбором: либо долгая, тяжёлая, унизительная работа по адаптации, либо идеологическая броня. «Я не аутсайдер — я носитель истины в логове греха». Второй путь короче. И значительно деструктивнее.

Во Франции 70 процентов заключённых — мусульмане при 10 процентах доли в населении. Это не расизм — это статистика, которая требует честного разговора, а не замалчивания из вежливости. Радикализация происходит именно в этой точке: провал интеграции плюс готовая идеология с ответами на все вопросы плюс харизматичный имам, который говорит тебе, что ты не лузер — ты воин Аллаха. Это мощное предложение для человека, у которого больше нет других предложений.

Маргиналы — и не только мигранты — бегут в объятия жёстких идеологий в поисках внешнего контроля. Когда внутренняя психика разбалансирована, человеку жизненно необходим внешний каркас: догмы, которые диктуют, как жить, что думать, кого ненавидеть. Это бегство от свободы — с которой они не знают, что делать. Свобода требует самостоятельности. А это невыносимо.

АКТ ШЕСТОЙ: ИЛЛЮЗИЯ ЗНАЧИМОСТИ

Радикализм превращает любого неудачника в «борца». Это самый быстрый социальный лифт для тех, кто не способен — или не хочет — подняться по лестнице таланта и труда.

Посмотрите на них в кафе у Габимы. Ещё час назад они стояли с плакатами и чувствовали себя Нельсоном Манделой. Сейчас сидят с каппуччино и чувствуют себя Нельсоном Манделой в отпуске. Завтра выйдут снова. Послезавтра — снова. И ни разу за всё это время не зададут себе неудобный вопрос: а что конкретно изменилось от моего присутствия здесь? Что построено? Что спасено?

Ничего. Но чувство было замечательное. А чувство — это сейчас главное.

Радикализм даёт право называть себя важным, не принося обществу никакой реальной пользы. Это способ потреблять смысл, не производя его. Высший пилотаж интеллектуального паразитизма.

ФИНАЛ: ПОСТМОДЕРНИСТСКИЙ РЕКВИЕМ

Итак...

Мы построили систему образования, которая производит людей, не нужных рынку, но убеждённых в своей уникальности. Мы позволяем миллионерам продавать анти-капитализм как продукт — и неплохо на этом зарабатывать. Мы создаём условия, в которых маргинализация становится удобнее, чем интеграция. И потом удивляемся, откуда берутся толпы, готовые сжечь общий дом просто потому, что им в нём не нашлось места по их завышенным меркам?

Радикализм — это не про политику. Не про веру. Не про справедливость.

Это - про боль. Про стыд. Про невозможность признать собственную несостоятельность в мире, который требует от тебя быть состоятельным.

И пока есть боль — будут те, кто её монетизирует. Это - тоже капитализм, детка. Причём самый чистый его вид — без примесей и без угрызений совести.

Буковски выжил без революции. Уэлш описал её изнутри и остался живым. Селби показал дно без прикрас и не предложил идеологии взамен — только зеркало. Грязное, треснутое, но честное. Может, в этом и есть единственная честная позиция?

Смотреть в зеркало. Не отворачиваться...

И не продавать отражение тем, кто за него платит.

А они — те, с кольцами в носу и кислотными волосами — допили кофе, оставили чаевые картой и вышли. Наверное, на следующую акцию. Или домой — выкладывать сторис.

За окном был Тель-Авив... За окном шла война...

Жизнь продолжалась — как всегда, без спроса.