• Jakub Krzemiński

...И не плачьте никогда!




Посвящаю

Ромусь, моей любимой сестре,

и Шломо Карлебаху, «поющему раввину»



Если в небе солнце светит,

Значит горе не беда,

Громче, громче смейтесь, дети,

И не плачьте никогда!


Юрий Рыбчинский


1.


- Ты удачливый вор, Файвл?


Вопрос не смутил вопрошаемого. Низкорослый, тощий, сгорбленный подросток с морщинистым лицом старика, смятым голодом и страхом. Темные, давно не стриженные волосы, на виске запекшаяся кровь, на лбу огромный синяк. Серый мешковатый пиджак с протертыми локтями, мешковатые грязные зеленые штаны, рубашка неопределенного цвета с сорванными пуговицами открывает костлявую грудку, пергаментная серая кожа.


Темно-карие глаза сверкают из-под безбровых надбровий в провалах орбит. Оскалил зубы, двух передних нет. Выбили не так давно, потому, что постоянно сплевывает кровавую слюну.


- Я не вор!


Стоящий перед ним старик пожал высохшими плечами под коричневым старым пиджаком, сидящем на нем не менее мешковато, чем серый пиджак на подростке. Но, в отличие от визави, это пиджак старика. С тех времен, когда он еще не голодал.


Старик задумчиво погладил седую, когда-то тщательно ухоженную бородку. Поправил съехавшие на нос круглые очки в железной оправе, правое стекло треснуло.


- Да? Интересно… Как же, по-твоему, называется тот, кто вытащил из тумбочки пятилетнего ребенка его последний кусочек хлеба?


Подросток злобно ощерился. Но старик не видит этого, ведь подросток вбил взгляд в полусгнивший деревянный пол. Не видит также, как дрожат синие искусанные губы, ничем не напоминающие о возрасте грядущего расцвета. Впрочем, грядущего чисто теоретически.


Старик медленно прошелся по комнате, служившей игровой. Поднял с пола тряпичную куклу, брошенную кем-то, бережно, как живую, положил на грубо сколоченную полку на стене, где лежали другие неказистые, даже уродливые игрушки. Из них выделялся только арлекин с озорной улыбкой в когда-то ярком синем уборе, в колпачке с малюсеньким колокольчиком на фарфоровой голове.


- Ты, конечно, вор, Файвл. Я спросил, удачливый ли ты вор…


Старик подошел почти вплотную к Файвлу. Потом попятился немного. Файвл поднял истерзанную голову, с молчаливой ненавистью глядя в глаза старика под очками с треснувшим правым стеклом.


- ...я, конечно, понимаю, почему ты молчишь. Но, видишь ли…


Старик вдруг резко выпрямил не менее сгорбленную, чем у Файвла, и не менее тощую спину.


- ...когда я был в Палестине, один хасид из России рассказал мне об очень знаменитом украинском еврее…


Глаза старика под разбитыми очками стали вдруг молодыми, ожили, воскресли.


- ...а знаменит он был своим воровством. Всю жизнь воровал. Его так и звали: Гершеле аганев, Гершеле-вор.


Тонкие бескровные губы старика на секунду сложились в улыбку. В окно глянуло августовское солнышко, проникшее через ржавые крыши домов гетто.


- Любой вор - подлец. Он лишает людей радости вещиц, которые они имеют. Часто людям больше не из-за чего порадоваться, кроме этих вещиц. Вор лишает человека денег, а тот не может купить на них себе пищу. Может умереть от голода. Или вор крадет саму пищу, последнюю. Как ты…


Старик на мгновение опустил голову. Голос ровный, совсем не громкий. Но почему-то он звучит, как громовой. Файвлу показалось, что сейчас на него рухнет облупившийся потолок, вступивший в резонанс с голосом старика.


- Гершеле был подлецом, как всякий вор. Но знаешь ли, он никогда не воровал у бедных людей. У детей, особенно бедных детей. Воровать подло и у богатых, не все ведь из них кровососы, есть и те, кто зарабатывает, не разгибая спины. Гершеле был подлецом. Но в своей подлой профессии он был удачлив...


Старик теперь видел, как дрожат синие губы Файвла. Он намеревался продолжить свой монолог о бедных, богатых и ворах, удачливых и неудачниках.


За облезлой белой дверью, с которой обвалилась половина ссохшейся краски, раздался топот. Дверь распахнулась. В игровую вбежала крошечная девочка в клетчатом стареньком, но опрятном платьице, тощая каштановая косичка с блеклой ленточкой за спинкой между худеньких лопаточек. Исхудавшее голодное личико залито слезами. Девочка бросилась к старику, обхватила его, крича тоненьким охрипшим голоском:


- Доктор, доктор!! Пожалуйста!..


Старик доктор спустился на корточки, обнял рыдающую девочку, шепча ей на ушко:


- Марылька, Марылька… ну, что ты… скоро обед, голодная не останешься. Успокойся…


Девочка вырвалась из объятий доктора. Сунула тощенькую ручонку в кармашек клетчатого платьица и вытащила оттуда бесформенный кусочек чего-то.


- А я дала Файвлу хлеб! Сама, доктор! Вот, еще принесла! Не выгоняйте его, доктор! Ну, пожалуйста!


Девочка подбежала к Файвлу, застывшему неподвижно, как соляной столб, в который превратилась жена Лота в наказание за ностальгию по своему преступному городу.


Тоненький голосок надрывно взывал:


- Возьми! Это тебе! Ну, бери, Файвл! Ну, пожалуйста!..


В отчаянии обернула головку на тоненькой шейке к старику. Доктор стоял так же недвижно, как оглушенный Файвл.


- Доктор! Велите ему! Скажите! Я ему подарила, и еще дарю! Доктор!


Девочка отчаянно картавила, заливаясь слезами. Доктор подошел к ней, с усилием опустился на колени. Вытащил белый носовой платок из внутреннего кармана пиджака и стал бережно вытирать заплаканные серые глазки, носик и все зареванное личико Марыльки.


- Я не собираюсь его выгонять. Успокойся, Марылька. Все хорошо. Файвл остается с нами. Честное слово. А ты отдай этот хлеб Фейгеле, ты же у нее одолжила. Скоро обед, всем хватит. Ну? Не надо плакать, Марылька. Не плачь никогда!


Доктор улыбнулся. Его улыбка убедила Марыльку в том, что плакать не надо. Никогда.


Она поцеловала доктора в щеку, спрятала одолженный у Фейгеле хлеб в карман платьица. И выбежала из игровой, хлопнув облезлой дверью.


Файвла всего трясло. Он не выдержал и в голос заплакал, закрыв избитое товарищами лицо костлявыми ладонями, сплошь покрытыми ссадинами и синяками.


- Да, Файвл. Надо плакать. Сейчас надо плакать.


Голос доктора стал громче.


- Но больше никогда. Никогда больше не плачь. И никто не должен плакать. Иди, Файвл. Скоро обед…


Файвл, шатаясь, побрел к двери. Исчез из игровой, как тень.


А доктор сел на бывший венский стул, с когда-то грациозно изогнутой, а ныне заляпанной чем-то, обшарпанной спинкой. Опустил редковолосую седую голову.


И дал волю слезам, не снимая разбитых очков. Слезы затуманили стекла, но доктор их не вытирал.


Надо было наплакаться, не при детях же.


И не при том человеке, с которым доктору вскоре предстояло встретиться.


2.


Жестяной стук оловянных ложек об оловянные миски. В мис